Архитектура абстракции - Интервью с художником Robert Baribeau

Родившийся в Орегоне, живущий в Нью-Йорке абстрактный художник Robert Baribeau пережил бесчисленное множество эстетических тенденций за свою 47-летнюю выставочную историю. Когда его первая выставка в Нью-Йорке открылась в 1979 году в галерее Аллана Стоуна, вторая волна поп-арта только начиналась, а фигуративное искусство набирало силу. Наброски, экспрессионистские, густо нанесённые абстракции, которые Baribeau привнёс на сцену, выделялись своей упорной непохожестью на простое описание. Пока моды в мире искусства приходили и уходили, Baribeau оставался верен себе. Самое очевидное в его теперь уже мгновенно узнаваемом визуальном языке — это непоколебимая уверенность, словно каждая его картина полностью уверена в своей способности привлечь к себе человеческий взгляд. Лауреат грантов Фонда Поллока-Кразнера, Национального фонда искусств, Фонда Флоренс Сальцман-Хайдель и гранта/стипендии художественного отдела Института Пратта, Baribeau выставлял свои работы в галереях и музеях по всей территории США, а его творчество рецензировалось в таких изданиях, как The New York Times, Artforum, New American Paintings и Art News. Недавно он поговорил со мной по телефону из своего дома в Стэнфордвилле, Нью-Йорк, чтобы рассказать о своей работе и жизни.

Иногда в ваших работах появляется повествовательное содержание, например, ваши портреты цветов. Но в основном вы бы описали себя как абстрактного художника?

Меня больше интересуют формальные вещи. За годы я выработал свой словарь, в основном методом проб и ошибок, просто стараясь совершенствоваться. Этот словарь я пополняю или пытаюсь пополнять. Это почти как рисовать одну картину — части и фрагменты прежних вещей возвращаются. Многое из моего интереса связано с архитектурой. Я мог бы заняться ею, но дело в том, что я не очень командный игрок. Думаю, это бы не сработало.

Кроме архитектуры, что ещё повлияло на ваш визуальный язык?

Некоторые из моих любимых художников — (Ричард) Дибенкорн и (Роберт) Раушенберг. Не знаю, заметно ли влияние, но именно от них я взял идею наслаивания элементов друг на друга, затем покрытия прозрачным винилом и нанесения сверху масляной краски. Лучшее, что я делаю каждый день — это прихожу в студию. Там я нахожу лучшее в себе. Это своего рода слушание собственного голоса.

Как вы начинаете новую работу?

Для меня это всегда что-то новое. В основном всё зависит от материалов. Я стараюсь использовать много густой краски и ткани. Мне нравится сама краска. Я люблю наращивать картины с помощью густого геля, который использую, или аэрозольной краски, или рассеянных пигментов, в основном акриловых. Мне нравится акрил, потому что это более современная технология, наверное, и некоторые из моих густых картин никогда бы не высохли, если бы были масляными.

Ваши композиции кажутся основанными на пейзаже: передний план, задний план; в чём источник вашего интереса к пейзажной живописи?

Я вырос на ферме в Орегоне и любил пейзажи, а также виды с воздуха, что снова связано с Дибенкорном.

Вы когда-нибудь разговаривали с Дибенкорном?

Я видел его на выставке в 90-х. Он был слишком занят, чтобы говорить. Он около двух метров ростом, и у него большие картины. Он тоже из Портленда. Как и Ротко. Я родился в Абердине, штат Вашингтон. Мазервелл был оттуда. Думаю, там до сих пор активная художественная сцена.

Художник Robert Baribeau с одной из своих картин во время открытия выставки в галерее Аллана Стоуна

Вы некоторое время преподавали там.

Я преподавал в Портленде, в Колледже искусств Тихоокеанского Северо-Запада. Я преподавал рисунок и живопись.

Была ли абстракция частью вашей программы?

Я читал лекции на эту тему. Многие не знали этих художников, и это, наверное, хорошо знать. Но в основном я сосредотачивался на фигуре и рисунке. Хорошо научиться рисовать, прежде чем делать что-то ещё. Места форм, размеров и отношений, координация руки и глаза — если это умеешь, можешь делать почти всё. Но я позволял людям заниматься тем, что они хотели. Иногда удивляешься, насколько они хороши. Это было очень весело. Люди приходили из Microsoft и Intel. Я преподавал учёному-ракетчику. Могу этим похвастаться.

Как шахматные доски впервые вошли в ваш визуальный язык?

Я увидел их в ресторане в Портленде — салфетки или подставки, что-то такое. Мне нравится их механический характер, наверное. Мне нравится контраст — наносить краску сверху или снизу; машинное изготовление вместе с более органичным. Это также определяет пространство. Ваш взгляд сразу же обращается к этому, а органичные элементы уводят его дальше. Есть точки входа и выхода. Как сказал Джон Чемберлен, всё дело в сочленении. Сочленение форм друг с другом, тяжесть формы, её расположение относительно другой формы и размер холста тоже. Границы холста так же важны, как и всё остальное. Думаю, это не очевидно. Мой преподаватель в Портлендском университете вбил это мне в голову, и я сохранил это с собой.

Как вы начали в Нью-Йорке в 70-х?

Я был с Алланом Стоуном с 79-го, кажется. Как я с ним познакомился — я учился в Пратте в Нью-Йорке. Я работал в художественном магазине Артура Брауна на Манхэттене. Там была отличная скидка. Моя жена работала в Бенихане. Мы жили на 56-й улице между 9-й и 10-й. Я собирался вернуться в Портленд, потом увидел объявление Аллана в Art News. Увидел его красивое объявление и пошёл поговорить с ним. Долго не мог получить приём. В итоге у меня было там одиннадцать выставок. Он отличный человек. Терпеливый. Он просматривал всё, что у меня было, а это много работ. Аллан был большим коллекционером — огромным коллекционером. После его смерти я впервые купил машину за настоящие деньги. Раньше мы менялись машинами.

Изображение на обложке: Художник Robert Baribeau
Все изображения используются только в иллюстративных целях
Фото Филлипа Барцио